Ни вины, ни покаяния

25 февраля 1956 года в ходе XX съезда КПСС Хрущёвым был зачитал доклад, разоблачавший культ личности Сталина. С этого момента начался переход страны на путь квазидемократизации, вскоре получивший название «хрущевской оттепели». Однако мотивы, побудившие Хрущева взорвать идеологическую бомбу под фундаментом советского государства, были по меньшей мере неоднозначны, если не сказать двусмысленны. Тем более что как будто сам справедливо обвинивший Сталина в культе личности, злоупотреблениях властью и чудовищных репрессиях Хрущев еще относительно недавно с комиссарским энтузиазмом прямо участвовал в репрессиях (входя, в частности, в состав печально знаменитой «московской тройки»). Тогда в середине и конце 30-х Кукурузный Джо с таким задором подавал наверх расстрельные списки неблагонадежных, что даже Сталин, ранее незамеченный в травоядности, устав вычеркивать фамилии из списков отправляемых ему на подпись палачом-стахановцем, оставил на одном из проскрипционных списков Хрущева такую резолюцию: «Угомонись, дурак!».

В сущности, произведший эффект разорвавшейся бомбы как в стране, так и во всем мире, сенсационный доклад Хрущева, развенчивавший культ Сталина и открыто сообщавший о грандиозных масштабах массовых репрессий, был продиктован двумя неравнозначными мотивами.

Первый был откровенно шкурным и сводился лишь к циничной борьбе за власть. Хрущев рассчитывал, что инициированный им «суд истории» поможет ему на волне антисталинизма не только укрепить свои позиции и авторитет, но и поможет ему самому избежать ответственности за участие в репрессиях. И, как ни странно, эта шитая белыми нитками комбинация вполне оправдала себя. По крайней мере, лет на семь-восемь. По сравнению с описанным Хрущевым людоедством Сталина он на этом фоне выглядел натуральным вегетарианцем.

Второй мотив отчаянных действий Хрущева и его окружения был отчасти осознанным, отчасти интуитивным. Вскоре после войны многим стало совершенно ясно, что утопичный советский проект, державшийся исключительно на репрессиях и беспримерном государственном давлении на граждан, неконкурентоспособен и не в состоянии обеспечить нормальное государственное и общественное развитие без использования тотальных репрессивных мер. Для того, чтобы получить передышку для модернизации большевизма в «социализм с человеческим лицом» (который на поверку оказался противоестественным идеологическим ублюдком), необходимо было найти «козла отпущения, ответственного за искажение так называемых ленинских норм законности (звучит как злая, издевательская шутка). Самым подходящим претендентом на неблагодарную роль такого «козла» больше всех подходил ничего не подозревавший (по независящим от него естественным причинам) Иосиф Виссарионович, всю свою жизнь в целом и главном с педантичной точностью следовавший курсом Ильича. Сегодня трудно сказать, понимали или нет более или менее вменяемые и образованные советские вожди, что сталинизм — это не какое-то там искажение, а предельное, пиковое выражение ленинизма-большевизма!? Возможно, кто-то из них и осознавал. Но слишком уж велика была инерция уже совершенных ими беспрецедентных исторических преступлений. Они не только уже не были способны к покаянию, они просто даже не понимали значения этого слова. Для них, манкуртов, представителей «новой исторической общности людей», это уже была китайская грамота…

Илья Рябцев