Запас великодержавия — не возобновляемый ресурс.

«Откуда вы?» — «Из Тегерана». — «Что вы везете?» — «Грибоеда».

Арба, грузины с гробом, Пушкин. Перевал в горах между Грузией и Арменией.

В январе 1829-го толпа в Тегеране растерзала российскую миссию. Тело посла три дня волокли по улицам. Узнан был только по простреленной когда-то на дуэли руке. Безусловный casus belli — убийство дипломата высшей пробы в столице побеждённого государства. Россия в этот момент формальный гегемон Персии. Грибоедова послали это зафиксировать. Любая европейская держава ответила бы войной.

Реакция была другая. Хосров-Мирза приехал в Петербург с алмазом «Шах», император принял его и произнёс формулу, в которой всё и заключено: «Предаю случившееся вечному забвению». Войны нет. Контрибуция за поражение уменьшена. Имя Грибоедова и обстоятельства его гибели семь лет существовали в режиме официального забвения. Биографий не было. Некрологов не было. И вот в 1836-м Пушкин публикует «Путешествие в Арзрум», и эпизод про арбу с Грибоедом становится фактически единственным некрологом, который Россия дала своему убитому посланнику. Цензура текст пропустила, потому что это была литература, не политика.

Здесь и происходит главное.

Внешне — катастрофа. Российский посланник убит после разгромной победы, тело осквернено, государство не ответило никак. Так это видели в Лондоне, в Вене, в Стамбуле, в самом Тегеране и оставили в дипломатической переписке эпохи. Внутренне — ничего не произошло кроме трагического эпизода биографии конкретного «Грибоеда». Унижение, которое можно было переработать только через войну, оказалось переработано через литературу. Это дешевле.

Ключевое — инверсия значимости оценки. Внешняя оценка перестаёт иметь значение. Имеет значение только то, что мы с этим сделаем у себя. Алмаз «Шах» в Эрмитаже — не трофей и не расплата, а доказательство, что «типа извинились». Перевал, на котором, возможно, ничего не было, называется Пушкинский, потому что мы все договорились так считать.

Так работает технология коммуникаций. Цусима проглатывается через нарратив героизма «Варяга»: частный подвиг закрывает системный разгром. Афганистан 1989-го уходит как «выполнение интернационального долга». Каждый раз внешний провал конвертируется во внутренний моральный сюжет, в котором империя — субъект страдания или мудрой сдержанности, но никогда не субъект провала.

Декабрь 2024-го. Армия Асада рассыпается за неделю. Аль-Шараа входит в Дамаск без боя. Российская группировка, на удержание которой потрачены десять лет, миллиарды долларов и репутация поставщика безопасности на Ближнем Востоке, эвакуирует то, что может. «Мы выполнили свою задачу, помогли Сирии в нужный момент, дальнейшее — суверенный выбор сирийского народа». Алмаз «Шах» XXI века — идея, что базы остаются, а значит, ничего страшного не произошло.

К чему я? В Мали джихадисты и туареги провели скоординированную атаку на Бамако, Кати, Гао, Кидаль и Севаре. Министр обороны убит вместе с семьей. Российский вертолет сбит, экипаж и десант погибли полностью. Местонахождение главы Мали несколько часов было неизвестно. Вышли пресс-релизы. «Благодаря мужеству и героизму военнослужащих в Мали был предотвращён сирийский сценарий». Атакующих — 10–12 тысяч человек. У них американские Stinger и французские Mistral, западные спецслужбы, украинские инструкторы. Потери боевиков больше тысячи. Российское посольство в Бамако благодарит «доблестную» (valiant) малийскую армию
Принципиально то же, что и в 1829. Сбитый вертолёт, погибший министр союзника превращаются в героическую оборону против внешнего заговора.

Машина работает с Грибоедова до Афганистана и продолжает работать. Но у неё есть одно свойство, о котором стоит помнить. Запас великодержавия — не возобновляемый ресурс. Он накопился ценой реальных побед — Полтавы, Чесмы, Парижа, разгрома Наполеона, Наварина, Берлина и так далее — и каждая литературная переработка провала съедает накопленное, не пополняя его.

Глеб Кузнецов