Сергей Переслегин. Низкий уровень российских элит

Мы много говорим об уровне элит в Европе, Великобритании, в других странах. Но что с нашими элитами и, прежде всего, с теми, кто около них работает? Каков их уровень? На какие решения они способны? И главное, есть ли у них для этого нужная информация и позиция? Грустный вопрос, и ответ на него грустный. Во-первых, давайте рассуждать так, как должна рассуждать стратегия. Мы воюем с Украиной и Европой. Если мы говорим, что война находится в кризисной ситуации, что для Украины это вопрос выживания, а для нас — вопрос, можем ли мы ускорить наступление или сохранить его темпы на зиму, для чего нужно решать вопрос о мобилизации. Если мы утверждаем, что Европа находится в жёстком элитном кризисе, то встаёт простой вопрос: будучи с ними связанными отношениями войны и конфликта, можем ли мы сами не находиться в кризисе? Да, разумеется, это может быть кризис с другим знаком, но его не быть не может. И если мы до этого говорили о кризисе в Европе, то кризис на Украине даже не очень интересен, он очевиден. Поэтому нам придётся говорить о кризисе в России.

Всякий кризис всегда имеет своим основанием позицию либо непосредственно элит, либо околоэлитных кругов, которые готовят для элит информацию и проекты решений. Короче говоря, это кризис либо самих элит, либо экспертного сообщества, работающего с элитами. Разумеется, возможно и то, и другое вместе. С этой точки зрения давайте посмотрим на ситуацию в России. Первое: работа с фискальным пространством была организована достаточно неплохо, но это, естественно, вызывает инфляцию по очевидным причинам, замедление и нехватку средств у государства, что, в свою очередь, вызывает обострение налоговой политики и усиление контроля над любыми транзакциями, над средствами граждан, мелкого и среднего бизнеса. Зачем и кому они нужны в этой ситуации, если всё зависит скорее от крупного бизнеса и государственных компаний? Здесь очень простая ситуация. Так или иначе, идёт конфликт. Военные расходы достигают тех 30%, которые с точки зрения классической военной экономики являются предельной адекватной цифрой, за которой начинается необратимое экономическое разрушение. Государство хочет вести политику, бизнес, как обычно, стремится сохранять свою социальную функцию, что получается всё сложнее. Соответственно, встаёт вопрос: откуда найти деньги? Да, деньги можно найти изменением политики ЦБ, изменением эмиссионно-кредитной политики. Это самое понятное и естественное решение, но оно революционное, к которому российские элиты не готовы, как не готовы к решению об организации мобилизации. Сформулирую так: может, сейчас они уже потихоньку готовы и к тому, и к другому, но сколько зря потрачено времени! Даже если это будет сделано завтра, это всё равно означает очень серьёзные ошибки верхних элитных слоёв.

Двигаемся дальше. Что можно ещё? Государственные компании, крупный бизнес. А вот тут всё сложно, потому что сейчас эти компании работают на войну, на преодоление санкций, и работают в целом успешно. Повышать на них нагрузку в этой ситуации действительно сложно. Возникает нормальный финансовый кризис. Его можно решать различными способами, но все хотят, чтобы он был решён. Кстати, самый простой способ — это повышение капитализации территорий, когда вы начинаете в значительной мере раздавать территории подрядчикам, застройщикам, индивидуальным гражданам, значительную часть государственных земель вы продаёте или даже продаёте за бесценок, но таким образом, чтобы там начиналась какая-то деятельность. После чего вы можете свободно печатать деньги под обеспечение этой новой активности на территориях. Но это требует времени. Надо принять законы, сделать так, чтобы они работали, чтобы люди покупали и начинали строить, чтобы ЦБ принял решение, что это вполне адекватное обеспечение.

Здесь понятно, речь идёт о действительно крупных решениях, обеспечении этих решений. Они заранее не продуманы, и на них тяжело решиться. А самое простое, что можно сделать, — это попытаться увеличить собираемость налогов. Это глупо, она и так близка к 90%.

Если сделать из них 100% — эффективность экономики, её подвижность уменьшится, а денег почти не прибавится. Это почти как заниматься энергоэффективностью: заменим ещё одну лампочку на светодиодную. Станет легче, но не тогда, когда тебя просто не достаёт энергии. Но зато отчитаться о том, что приняты меры, очень даже легко. И вот это проблема сегодняшней России. Вместо того чтобы решать военные дела — вопросы войны, мобилизации, военного производства, обхода санкций, технологического развития, — появилась очень интересная прослойка людей, которые отчитываются о том, что они принимают меры.

Я очень хорошо понимаю эту ситуацию. Ведь самое быстрое развитие в Советском Союзе было после войны, когда на руководящие места пришли те, кто, например, сам был боевым лётчиком, кто чем-то командовал, кому, в принципе, нечего было терять, уж тем более то, что его снимут с какой-то должности за неправильное решение. Это антропологический, демографический вопрос, вопрос поколений. И это вопрос того, что война, в конечном счёте, с большим опозданием поставила перед нами вопрос о смене принципа комплектации сегодняшних элит. И об этом говорить нужно, потому что те элитарные и околоэлитарные группы — а я в данном случае экспертное сообщество считаю ничуть не менее ответственным за принятые решения, нежели сами элитные группы, — продемонстрировали, что в новых условиях они могут отчитываться, но не могут принимать стратегических выигрывающих решений. Важно, что они не только могут отчитываться, но и поставлять наверх заведомо улучшенную информацию, не давая адекватной обратной связи и предложений.

Здесь важны два момента. Первый я для себя называю интеллектуальной трусостью, второй — интеллектуальной подлостью. Интеллектуальная трусость: нормальные и вменяемые люди, которые всё понимают, исходят из позиции: «Не могу же я критическое замечание передать моему начальнику». Начальник может быть совершенно вменяемым, он может ждать этого замечания, поскольку ему нужна обратная связь. Всякое управление — это цепочка: директивная информация, изменения ситуации, индикативная информация, принятие решения. Но если обслуживающее звено, «шерпы», создают видимость, что всё нормально, все решения хорошие, всё сделано нормально, народ и эксперты полностью поддерживают, — нужно быть очень свободным человеком на высокой должности, чтобы в этот момент сказать себе: «Наверняка это не так. Это не может быть так по таким-то и таким-то причинам». Но, извините, чтобы так рассуждать, вы должны быть молодым Бисмарком, потому что Бисмарк в старости так рассуждать уже не умел. Вы должны быть молодым Черчиллем. И, опять же, Черчилль с возрастом это качество утратил. Это действительно очень сложно.

Я сам с этим сталкивался. Вроде бы в абсолютно нейтральной ситуации, не управление страной, а, скажем, значимая конференция по будущему России, обсуждается русский космизм. Идёт разговор: «А давайте мы не будем упоминать Германию, Третий рейх». Вопрос: почему? То есть руководство никогда не слышало о Третьем рейхе, о его космических программах, о его политике на оккупированных территориях? А мы говорили тогда, что Третий рейх имел очень большой заявленный процент небытийного. Нельзя даже называть Третий рейх. Почему? Мы такие вещи видим и в других местах. Например, вдруг на патриотическом мероприятии нельзя читать старое стихотворение советского периода, где есть имя города «Одесса». Хочу обратить внимание: в действительности этим людям, этим условным «шерпам» — это хорошее и довольно точное для них название, — которые готовят материал, готовят те или иные действия для своих начальников (это некоторый аналитический, организационный штаб), — никто из начальства на самом деле ничего такого не говорил и не имел этого в виду. Это не было даже намёком. Это какое-то внутреннее ощущение: «Если я скажу не то, что нужно, меня же накажут». Кто накажет? Как накажет? В условиях нынешней России, если ты не засветился жёстко в коррупции, максимум, что тебе грозит, — это перевод на другую руководящую работу.

Не так у нас много хороших организаторов и аналитиков, чтобы ими разбрасываться в условиях войны, — и ими не разбрасываются. Но вот этот страх есть.

Почему я называю это интеллектуальной трусостью? Да, люди просто боятся говорить о том, как обстоят дела на самом деле. Что потом происходит? В результате начальство, руководство находится в очень сложной ситуации: либо махнуть на всё рукой и верить тому, что им говорят, либо пытаться самостоятельно досмотреться, докричаться до внешнего мира. А это, между прочим, является, как ни странно, коррупцией. Коррупция — это же не доллары, которые заносят из кабинета в кабинет. Коррупция — это отказ от существующей системы, нахождение в ней коротких замыканий. Например, если высокий руководитель обращается не к начальнику своего штаба, а звонит какому-то своему старому знакомому, с которым они учились лет 40 назад, после чего он пошёл наверх, а тот двигался по боковым ветвям и сейчас работает в каком-то институте. Он ему звонит и говорит: «Слушай, я тут (условно) заместитель президента, ты не можешь мне рассказать, как на самом деле сейчас обстоят дела в твоём городе, потому что мой штаб мне сообщает какую-то благостную чушь». Это очень интересная ситуация.

В условиях войны трусость вообще неприемлема. Я бы сказал, что интеллектуальная трусость в условиях войны должна наказываться так же, как трусость на поле боя перед лицом неприятеля. В какой момент мы до этого дошли? Ведь это вроде как не соответствует и русскому культурному коду. Любят вспоминать 1937 год. Тогда, наверное, были люди более смелые, не все прятались от происходящего. А если бы все прятались, мы бы проиграли кампанию 1941 года, потому что выяснилось, что, несмотря на заявление ТАСС о нашей дружбе с Германией, были приказы не давать повода к провокациям, и тем не менее Кирпонос значительную часть своего округа вывел в передовые лагеря, и самолёты тоже. А на жёсткий вопрос: «На каком основании?» он ответил: «Подписанный документ о манёврах. Он подписан в Москве, я его обязан выполнять. Я его выполняю. Какие ко мне претензии?». И претензий, разумеется, никаких не было. И с этой точки зрения не все себя вели как командующий Западным округом Павлов, который чётко выполнил все приказы из Москвы, за что, кстати, и был расстрелян. И ему справедливо было сказано, что он как командующий отвечал за жизни сотен тысяч людей и не должен был думать о себе больше, чем о них. Поэтому и в 1937 году, и в 1941 году далеко не все себя так вели.

Как это началось? Я бы сказал следующее. Первое и, наверное, самое важное: любая административная иерархическая система стремится прийти в состояние, при котором индикативная информация о реальном положении дел снизу вверх не передаётся. Это один из законов функционирования больших систем. Второй момент: по культурному коду Россия — монархическая, самодержавная, имперская страна. Будем мы называть царя царём или генеральным секретарём, значения не имеет. Это византийский, а не римский тип империи. Поэтому не всё так просто. И от руководителя тоже очень многое требуется. Но если страна изначально монархическая, с выстроенной вертикалью, то стремление подчинённых не беспокоить начальство является оборотной стороной классического для монархических структур послушания и дисциплины. Чем меньше ты беспокоишь начальство, тем меньше оно будет требовать от тебя. Тогда, кроме перехода от мирной экономики к экономике военного времени, нужно также понимать и переход к нему организационной структуры. Россия же как-то с этим справлялась в предыдущее время. Во Вторую мировую войну очень быстро была восстановлена нормальная вертикаль управления и очень быстро стали жёстко наказывать за сокрытие информации о том, что творится на фронте и в тылу. Тогда стало понятно, что риск сообщить нежелательную для начальства информацию меньше, чем риск, что начальство прознает о реальном положении дел, и ты будешь в этой ситуации крайним. И это всё тот же вопрос.

С того момента, когда стало понятно, что осенью мира не будет, мы говорим о том, что нужно заканчивать все конституционные вопросы войны и переходить к революционной войне, то есть к войне без правил, которую с нами ведут. Но война без правил там, на фронте, среди противников в Европе, — это одновременно изменение правил здесь, потому что сейчас мы внутри всё ещё делаем вид, что всё идёт по правилам.

В Первую мировую Россия не решила эту проблему. Хочется задать вопрос: вы не забыли, чем кончилось? Так вот, в некоторых каналах и лентах разговор о том, что ситуация похожа на 1916 год, идёт очень даже всерьёз. И вот это как раз вопрос о том, к чему может привести интеллектуальная трусость. Но для меня это скорее другой вопрос. У нас действует не 1937 год. В этом смысле люди, сообщая точную информацию и предлагая жёсткие решения, на самом деле не рискуют ни своей жизнью, ни свободой. Я сильно сомневаюсь даже в том, что они рискуют карьерой. Но в их душах что-то такое с самого начала запрятано, что заставляет их бояться даже в условиях, где реального риска нет. Это очень печально, особенно для русского культурного кода. Русский не должен бояться. Но мы же вторую сторону не посмотрели. Есть интеллектуальная трусость, а есть интеллектуальная подлость. Что это такое? Как ни странно, почти противоположное в том смысле, что интеллектуальные подлецы не трусливы, они готовы принимать решения и брать на себя ответственность. Просто иногда встаёт вопрос: принимая те или иные решения, для чего они это делают? Или, точнее, для кого?

Вот хороший пример. Последние законодательные акты, красивый термин — «охлаждение» сим-карт людей, возвращающихся из-за рубежа или из международного роуминга. А я, кстати, боюсь, что и многие, кто просто путешествовал долго в области, где нет связи, например, в сибирской тайге, тоже попадут под это. Если в Дагестане ехать от Дербента к Ахтынской крепости, которая в истории России сыграла большую роль, то можно словить международный роуминг. У людей блокируют сим-карту, и они должны предпринять ряд действий, чтобы её восстановить. Я хочу спросить: а как мы собираемся возвращать Закавказье, Среднюю Азию? А как мы относимся к бизнесу, который собирается туда ехать и делать с ними какие-то дела? И я задам более простой вопрос. Мы вроде бы что-то говорили на уровне государственных программ о цифровизации. Практически вся цифровизация означает, что если человек лишён доступа к своей сим-карте, то он лишён доступа к работе, финансам. Это обратная сторона цифровизации — контроль за всем. Официально это объясняется тем, что люди, которые уехали в международный роуминг, могли отдать свою карту врагу, который будет использовать её для управления беспилотниками. Но если противник собирается таким образом управлять беспилотниками, то я бы лично порекомендовал ему быстро капитулировать, чтобы не терять времени и не позориться. Всерьёз относиться к этой модели не может ни один разумный человек. Тогда мы видим, что здесь есть скорее желание показать оборотную сторону цифровизации — цифровой фашизм и цифровой контроль — и тем самым поставить людей под жёсткий контроль сверху. Этот контроль не нужен, опасен для развития производительных сил, мешает развитию экономики. А в условиях войны, с моей точки зрения, является формальной работой на противника. Я бы даже сказал так: если бы мы использовали все нормативы, стандарты и действовали по правилам на фронте, ни одна занятая позиция не была бы достигнута. Если честно, я был бы рад узнать, кто принял этот закон. Если он это сделал за западный грант — ну, это хоть понять можно, обычное предательство Родины. А вот если они это придумали сами, если они до этого действительно сами додумались, то это интеллектуальная глупость. Интеллектуальная подлость здесь становится просто отсутствием интеллекта, но подлостью от этого, как ни жаль, быть не перестаёт.

Кстати, понятно, что я имею в виду не только историю с сим-картами, но и блокировку Интернета. Начнём с того, что сама ситуация, когда интернет блокируется на уровне субъектов федерации, выглядит анекдотично.

Учитывая, что некоторые наши субъекты имеют размер с несколько европейских государств, картинка такая: вы обнаружили беспилотник с одной стороны этого субъекта, а глушите связь на всём субъекте, то есть на 2-3 тысячи км. Это уже само по себе не смешно. Второй момент: когда заявляют, что у нас возникают области, которые будут постоянно блокироваться Это не называется отменой Интернета, это его ограничение. А почему люди, которые живут около этих мест, должны оставаться без Интернета? Мы находимся в состоянии войны. Это означает, что у нас развитая система ПВО. Выключать Интернет на момент появления беспилотников именно там, где они находятся, или в угрожаемых областях — это нормальное решение. Заранее выключить связь в якобы опасных областях… Я начну с того, что это лучший способ продемонстрировать противнику, где у нас эти самые области находятся. Я бы им советовал ограничить связь на территории Москвы. Я посмотрю, как будут работать органы власти, которые тоже прошли цифровую трансформацию, как будет происходить обмен информацией.

Обратите внимание, это всё то же, о чём мы говорили. Вот это реально кризис, который сейчас сложился в России. Это, конечно, кризис управления. С их точки зрения, мы принимаем действия, направленные на победу. Если вы с этим не согласны, вы против нашей победы. Нет, это вы против нашей победы, потому что вы принимаете действия, которые объективно играют на руку врагу и против тех людей, которые с ним борются. Попробуйте для себя это понять. Ещё раз повторю: если вы просто предали свою страну, как ни странно, я скажу так: «Ладно, это бывает». Но если вы действительно думаете, что вы так помогаете стране воевать, то подумайте о своём образовании и о том, что, может быть, вам нужно найти другое место для работы.

@sociosoft