Красный террор в Крыму

Бела Кун и Розалия Залкинд

А теперь давайте о Землячке и терроре в Крыму. Закроем Мельгунова, будто его и не было. И откроем докладную записку завотделом Крымского ревкома М.Султан-Галиева.

Сначала про террор:

«Первой и очень крупной ошибкой… явилось слишком широкое применение в Крыму красного террора. По отзывам самих крым­ских работников, число расстрелянных врангелевских офицеров достигает во всем Крыму от 20 до 25 тысяч. Указывают, что в одном лишь Симферо­поле расстреляно до 12 000. Народная молва превозносит эту цифру для всего Крыма до 70 000. Действительно ли это так, проверить мне не уда­лось.

Самое скверное, что было в этом терроре, так это то, что среди расстре­лянных попадало очень много рабочих элементов и лиц, отставших от Врангеля с искренним и твердым решением честно служить Советской вла­сти… Почти нет семейства, где бы кто-нибудь не по­страдал от этих расстрелов: у того расстрелян отец, у этого брат, у третьего сын и т.д.

…Расстреливаемых раздевали донага и выстраивали перед вооруженными отрядами. Указывают, что при такой «системе» рас­стрелов некоторым из осужденных удавалось бежать в горы. Ясно, что по­явление их в голом виде почти в сумасшедшем состоянии в деревнях про­изводило самое отрицательное впечатление на крестьян. Они их прятали у себя, кормили и направляли дальше в горы. Насколько все соответствует действительности, трудно сказать, но это утверждают почти все централь­ные и местные работники.

Такой бесшабашный и жестокий террор оставил неизгладимо тяжелую реакцию в сознании крымского населения. У всех чувствуется какой-то сильный, чисто животный страх перед советскими работниками, какое-то недоверие и глубоко скрытая злоба.»

Теперь про Землячку:

Вначале секретарем областкома была тов.Самойлова (Землячка) — край­не нервная и больная женщина, отрицавшая в своей работе какую бы то ни было систему убеждения и оставившая по себе почти у всех работников па­мять «Аракчеевских времен». … Ее незаслуженные ре­прессии ко всем тем, кто имел хотя бы небольшую смелость «сметь свое суждение иметь» или просто «не понравился» ей своей внешностью, — со­ставляли отличительную черту ее «работы». Высылка партийных работни­ков из Крыма обратно на север… приняла эпидемический характер. «Высылались» все без разбора, кто бы то ни был, и не единицами, а целыми пачками — десятками и сотня­ми. Такая терроризация организации дала самые отрицательные результа­ты. В бытность тов.Самойловой в Крыму буквально все работники дрожали перед ней, не смея ослушаться ее хотя бы самых глупых или ошибочных распоряжений.

Ну и про организованные Землячкой в Крыму курорты прекрасное:

Как известно, все южное побережье Крыма, где организуются курорты, в продовольственном отношении явля­ется потребляющим районом. Там производят лишь табак и фрукты. Насе­ление на 90 % состоит из малоземельных татар, для которых в старое время буржуазные курорты являлись в некотором отношении источником за­работка (проводничество, сдача квартир, сбыт табаку, вина и фруктов). Ор­ганизуя курорты, необходимо было в первую голову обеспечить продоволь­ствием местное население. Но их не только не обеспечили, а напротив, про­извели у них самих «изъятие излишков»: табаку, вина, муки и т.д. Приво­зить со стороны продовольствие им не разрешалось: всюду были расставле­ны заградительные отряды.  В результате этого получился полный кон­траст в положении местного туземного населения, с одной стороны, и со­ветских служащих и курортных больных, с другой: «питающиеся» курорт­ные больные и советские служащие и буквально голодающие и умирающие от голодной смерти и туберкулеза туземцы — табаководы и садоводы.

А вот свидетельство о терроре в Крыму большевика С. В. Констансова (первого руководителя Военно-революционного комитета в Крыму), отправившегося в Москву практически сразу после начала террора (и главных ужасов не увидевшего).

В Крыму с 20-х чисел ноября с.г. установился красный террор, принявший необыкновенные размеры и вылившийся в ужасные формы.

По этому поводу я считаю своим нравственным и партийным долгом представить свои соображения на усмотрение ЦК РКП.

Обстоятельства, при которых произошло установление террора в Крыму, следующие.

Первые дни по вступлении Советских войск в Крым прошли относительно спокойно, если не считать массового грабежа населения вступившей конницей. Но так как этот грабеж производился без особых насилий и убийств, население отнеслось к нему довольно легко и скоро с ним примирилось. Тотчас по занятии Крыма была объявлена регистрация всех военных, служивших в армии Врангеля. К этой регистрации население отнеслось без особого страха, так как оно рассчитывало, во-первых, на объявление Реввоенсовета 4-й армии, вступившей в Крым, о том, что офицерам, добровольно остающимся в Крыму, не грозят никакие репрессии и, во-вторых, — на приглашение, опубликованное от имени Ревкома Крыма, — спокойно оставаться на месте всем рядовым офицерам, не принимавшим активного участия в борьбе с Советской властью, причем им гарантировалась полная неприкосновенность…

Но затем, вскоре после этого, уже через несколько дней, в Крыму начался красный террор. Казалось, ничто не предвещало его, и он явился совершенно неожиданным не только для офицеров и населения, но и для партийных работников и парткомов.

Через два или три дня после окончания первой регистрации военных была назначена новая регистрация, которая производилась Особой комиссией по регистрации 6-й армии и Крыма; этой регистрации подлежали наряду с военными также юристы, священники, капиталисты. Все военные, только что зарегистрированные и амнистированные, были обязаны вновь явиться на регистрацию. Регистрация продолжалась несколько дней. Все явившиеся на регистрацию были арестованы, и затем, когда регистрация окончилась, тотчас же начались массовые расстрелы: арестованные расстреливались гуртом, сплошь, подряд; ночью выводились партии по несколько сот человек на окраины города и здесь подвергались расстрелу.

В числе расстрелянных оказались и офицеры, и рабочие, и врачи, и мелкие военные чиновники, и советские служащие, и больные, и здоровые — без разбора. В Феодосии были выведены на расстрел 29 человек — больных и инвалидов, положенных накануне в госпиталь (29-й Красного Креста). Расстрел был обставлен невероятно жестокими условиями: предназначенные к расстрелу предварительно раздевались почти донага и в таком виде отправлялись на место расстрела; здесь, видимо, стрельба производилась прямо в толпу. Окраины города огласились воплями и стонами раненых. Кроме того, вследствие, может быть, стрельбы в густую толпу, многие из расстреливаемых оказывались не убитыми, а лишь легко ранеными: все эти лица разбегались по окончании стрельбы по окраинам города и скрывались населением; некоторые из раненых затем попадали в госпитали, о них возбуждались ходатайства рабочими, некоторые оказывались имеющими родственников среди красноармейцев, которые тоже присоединялись к общему протесту и возмущению. На другой день после расстрела к месту расстрела направлялись жены, матери, отцы расстрелянных, отыскивали разные вещи, принадлежавшие расстрелянным (клочки белья, документы и пр.), рылись в грудах трупов, отыскивая своих, при этом по городу циркулировали невероятные слухи о том, что среди сваленных в яму трупов находились живые и легкораненые, которые были извлечены родственниками из-под груды трупов и т.д. В результате всего этого по городу распространился вопль и стоны населения — с одной стороны, и отчаяние и озлобление — с другой.

Ну и о Землячке.

Большевик Констансов, когда начались расстрелы в Феодосии, пытался их остановить. Его тут же арестовал особый отдел 9-й дивизии, но поскольку Констансов был человеком с большим революционным стажем, его все-таки отбили у особистов. Но на большее смелости у Феодосийского парткома смелости не было:

Моя попытка не привела ни к каким результатам: вопрос о терроре не мог быть даже поставлен на обсуждение в местных партийных организациях, — например, в Феодосийском парткоме мне было заявлено, что партком бессилен что-либо сделать, и мне был дан совет поехать в Симферополь для выяснения вопроса.

Констансов отправился в Симферополь.

В Симферополе я обратился к замест[ителю] председателя Крымского ревкома, тов. Гавену, который мне заявил, что он сам стоит на точке зрения ненужности и даже вреда красного террора в Крыму в настоящее время, но что он не в силах что-либо сделать в этом направлении. Говорил я по этому поводу также с тов. Дмитрием Ильичом Ульяновым, который также не разделял террора, но ничего определенного не мог мне сказать.

Что-то могла сделать Землячка, но как раз она, в отличии от Гавена и Дм. Ульянова Констансова послала.

В Симферопольском областном парткоме я не мог добиться свидания с секретарем, тов. Самойловой: после целого ряда попыток в течение двух дней я получил от тов. Самойловой через ее помощницу уведомление, что она принять меня в данное время не может.

В результате Констансов отправился искать правду в Москву:

В Симферополе мне было указано (тов. Гавеном и др.), что единственная возможность повлиять на применение террора в Крыму заключается в поездке для доклада в Москву, что я и решил сделать, считая это своим партийным долгом.

…В Москве с запиской Констансова поступили традиционно: спустили ее для разбирательства главному организатору террора в Крыму Бела Куну…

Вообще надо понимать простую вещь.

Вакханалию массовых убийств в Крыму организовывали одни большевики, а другие большевики выступали против.

Этнические чистки русских в Туркестане устраивали одни большевики, а другие большевики выступали против.

Донбасс под иго украинизации запихивали одни большевики, а другие большевики выступали против.

Но наши леваки всегда знают, на сторону каких большевиков встать.

@historiographe