Весна в наших краях — штука специфическая. (фронтовые истории)

Это когда ты уже не совсем человек, а прямоходящее производное из чернозёма, мокрого снега и мата.

Командир поставил задачу: сходить посмотреть, что там у соседей на опорнике изменилось. Дроны из-за тумана и мокрой взвеси в воздухе летать отказывались — электроника, вишь, капризничает. А мы — пехота, мы не капризные. Мы водонепроницаемые, если верить зампотылу, и вечно голодные, если верить совести.

Пошли втроём. Я, Хома (старый, как гимно мамонта, и такой же спокойный) и Рысь. Рысь — это наш «молодой». Парню двадцать лет, глаза горят, позывной себе выбрал гордый. Хотя, глядя на то, как он иногда спотыкается на ровном месте, я бы его переименовал в «Пингвина». Но Рысь так Рысь.

— Тихо идём, — шепчу я, хотя «тихо» в этой жиже — понятие растяжимое. Звук такой, будто огромный слон ест гигантский йогурт. Чпок. Хлюп. Чавк.

Дошли до «места». Лесополка прозрачная, зелёнки ещё нет, одни голые прутья. Страшно? Конечно, страшно. Кто говорит, что не боится, тот либо врёт, либо у него с головой беда. В животе комок, уши настроены так, что слышно, как у Хомы в рюкзаке банка тушёнки об сухари трётся.

Вылезли на бугорок, достали оптику. «Срисовываем» позиции. Хохлы там тоже не дураки, окопались знатно. Видно, как дымок идёт — греются, гады. Блиндаж новый нарыли, вон там пулемётное гнездо свежее. Я всё это в планшет заношу, руки от холода и сырости не слушаются, стилус в пальцах как кусок льда.

И тут Рысь решил проявить инициативу. Увидел он, видите ли, «что-то интересное» чуть левее в кустах.

Я только рот открыл, чтобы его остановить, а этот «хищник» делает широкий шаг в сторону, обходя лужу. И замирает. Знаете, есть такая мировая тишина, когда даже птицы затыкаются? Вот она и наступила.

Я смотрю вниз. Правая нога Рыси занеслась над тонкой, почти невидимой проволокой, которая натянута между двумя обрубками кустарника. Тонкая такая, серебристая в каплях росы. Леска. А в конце её, под кучей прелой листвы, угадывается характерный «сюрприз».

Рысь стоит в позе ласточки-переростка. Лицо у него стало цвета весеннего подснежника — такое же белое с синеватым отливом. Глаза из-под шлема — по пять рублей старым образцом.

— Дядь… — одними губами сипит он.

— Не «дядькай», — шёпотом рычу я, а у самого пот по спине, несмотря на плюс три, потек горячей струйкой. — Замри, чучело.

Хома, который до этого смотрел в другую сторону, медленно поворачивает голову, оценивает мизансцену и выдаёт:

— Рысь, ты если самоубиться решил, то выбери способ потише, а то нас тут всех сейчас в чернозём вкатают за компанию.

Минуты две мы решали, как его «снимать». У Рыси уже нога дрожать начала — попробуй в полной экипировке на одной конечности в грязи постоять. Аккуратно, буквально по миллиметру, я подлез под него, придерживая за броник, а Хома перекусил проволоку, предварительно зафиксировав чеку.

Когда Рысь наконец опустил ногу на безопасный пятачок, он просто сел в грязь. Ему было уже всё равно — промокнет он или нет.

— Я её не видел, — оправдывается, а у самого зубы чечётку бьют. — Она в каплях вся, блеснула…

— Хреновый из тебя кошачий, — вздохнул я, забирая у него планшет. — Будешь теперь «Карасем». Тот тоже плавает медленно и тупит часто.

До своих добирались уже в сумерках. Когда прыгнули в родной окоп, и нас окликнул старший, я впервые за день улыбнулся. Мы сдали координаты, получили по шапке за «лишний риск», и поползли в блиндаж.

Сидим теперь, ботинки у буржуйки сушим. Пахнет прелыми носками, сигаретами и счастьем. Рысь сидит в углу, обхватив кружку с кипятком, и всё поглядывает на свои ноги.

— Слышь, Рысь, — подаёт голос Хома, прикуривая. — Ты в следующий раз, когда решишь растяжки проверять, нас предупреди. Мы хоть завещания допишем.

— Да ладно вам, — ворчит малой, отогреваясь. — Зато позиции срисовали. И «сюрприз» ихний обезвредили.

— Обезвредил он… — я похлопал его по плечу. — Ладно, разведка. Живой — и хрен с ним.

За стенами блиндажа снова зарядил мелкий, противный дождь. Весна продолжалась. Грязная, опасная, но всё-таки наша.

@nevsky_ch